?

Log in

No account? Create an account

Листать назад | Листать вперед

История Корё, ч. 4

В теории, военнообязанными в Корё были все здоровые мужчины 16-59 лет, в том числе и средние и младшие чиновники (ниже шестого ранга). В случае крупных конфликтов Корё, имевшее приблизительно два с половиной миллиона населения, теоретически могло привлечь на воинскую службу до 600 тыс. человек (хотя и с серьезными негативными последствиями для экономики). Такое количество солдат вряд ли позволяло всерьез соперничать за влияние с северными соседями: у чжурчжэньской империи Цзинь, например, в конце XII в. имелось до 40 миллионов подданных и до 1 млн. потенциальных солдат (включая запасников). Однако численность и технический уровень корёской армии были вполне достаточными для защиты собственно корёской территории в течение довольно долгого времени. С другой стороны, сочетание крестьянских работ с военной службой у рядовых и приниженное положение даже столичных офицеров по сравнению с гражданским чиновничеством были источниками социальной напряженности, вылившейся в итоге в военный переворот 1170 г. В отличие от аристократов Силла, корёские гражданские чиновники (по крайней мере, с конца X — начала XI вв.) обычно не получали даже базовой военной тренировки. От военных их отделяла пропасть не только по статусу, но и в культурном отношении, что еще более обостряло конфликт.


Как же вознаграждалась служба приблизительно трех тысяч гражданских и семи тысяч военных чиновников? Система чонсигва («должностных наделов»), впервые установленная в 976 г., а затем несколько раз реформированная (в 998, 1034 и 1076 гг.), предусматривала раздачу служебных наделов всем находящимся на действительной службе (в 998-1076 — и обладателям номинальных должностей) в соответствии с их рангами (их было 9) и степенями (18; каждый ранг включал две ступени). В принципе, жаловался, как и во всех дальневосточных бюрократических монархиях, не надел, а лишь право на налог с него. При этом определенная часть рисового налога с чиновных наделов (от 0,5 до 2%, в зависимости от качества и урожайности земли) все равно шла в казенные склады.

Пожалование, в теории, не было собственностью получателя и должно было возвращаться в казну с отставкой. В основном жаловались земли в окрестностях столицы, где центральная власть могла предотвратить их незаконную «приватизацию». В пожалование входила как обрабатываемая земля, так и лесистые горные участки («на топливо»). Судя по источникам, непосредственные производители (крестьяне), обрабатывавшие пожалованную землю и платившие, через государственный налоговый аппарат, налог получателю пожалования, лично зависимыми от получателя официально не считались. В то же время реально пожалование могло оставаться за семьей получателя довольно долгое время и после ухода со службы: часть пожалования («поля на прокорм», кубунджон) оставалась за отставным чиновником вплоть до его смерти, а затем (в несколько урезанном виде) переходила к вдове и несовершеннолетним детям. На практике во многих случаях (особенно в периоды политических потрясений, когда государственный контроль ослабевал) чиновный клан теми или иными методами присваивал надельные земли, делая их наследственной собственностью (а крестьян превращая в частнозависимых, или, реже, даже в рабов). Выходцы из чиновных кланов и обладатели ученых степеней имели право на особое пожалование («поля для неслуживых», ханинджон) даже если они на службу не поступали.

Высший размер пожалования (скажем, для канцлера Государственной Канцелярии) и низший (для обладателя восемнадцатой чиновной степени) различались примерно в 10 раз, что приблизительно соответствовало и китайским нормам того времени. Получали чиновники дважды в год и рисовое жалование, размер которого также был строго пропорционален рангу и степени. Доход от земельного пожалования и от жалования был приблизительно одинаковый. Одно время корёское правительство пыталось, по китайскому образцу, выдавать жалованье деньгами, но система эта в Корё так и не прижилась (как и денежное обращение вообще). По сравнению с Китаем, где земельные пожалования чиновникам с конца VIII в. потеряли значение, и исчисляемое в рисе жалование часто выплачивалось только деньгами (при династии Сун — даже бумажными деньгами), корёская система была достаточно «отсталой». Впрочем, по сравнению с тогдашней Европой, не имевшей ни системы регулярной выплаты жалования, ни сколько-нибудь организованной гражданской бюрократической службы вообще (все это пришло только во времена абсолютизма, к XVI-XVII вв.), все бюрократические монархии Дальнего Востока, включая Корё, обладали гораздо более сложной административной организацией. Некоторые особенности бюрократического быта времен Корё — порядок прихода на службу в час Змеи (примерно 9 часов утра) и ухода домой в «час курицы» (около 5 часов дня), проводимые каждый пять дней служебные совещания, и т.д. – кажутся вполне «современными» даже сейчас.

Основную часть богатства служилого аристократического слоя составляли не служебные наделы, а унаследованные от предков (часто еще со времен смут Позднего Силла), дарованные государями или приобретенные частные земли разных категорий («дарованные земли» - саджон, «поля заслуженных сановников»-конымджон, и т. д.), известные под общим наименованием «полей вечного пользования» (ёнъопчон). Надо сказать, что, хотя формально вся территория Корё считалась собственностью государства (в теории, этого принципа придерживалась любая бюрократическая монархия Дальнего Востока), в реальности крестьяне, как и в Китае в соответствующий период, практически владели своими наделами, передавая их по наследству, покупая и продавая. Государству выплачивался налог, формально считавшийся арендной платой за пользование номинально «государственной» землей.

Согласно исследованиям современных южнокорейских авторов Ли Сонму и Ким Ёнсопа, базовая налоговая ставка обычно составляла 1/10 урожая, но варьировалась в зависимости от качества земли и урожайности надела (по этому вопросу существуют и другие мнения). Владели землей в частном порядке и представители господствующего класса — чиновники и буддийские монастыри. В отличие от крестьян, «заслуженные сановники» (чиновники высших пяти рангов, владевшие полями конымджон) и монастыри налогов со своих частных земель не платили и повинностей не несли. Частные земли служилой аристократии и монастырей во многих случаях обрабатывались рабами, составлявшими еще одну важную часть имущества господствующего класса. Рабами становились как военнопленные, так и несостоятельные должники (аристократия и монастыри широко практиковали ростовщичество). В голодные годы распространена была продажа в рабство членов семей. В других случаях имения знати и монастырей могли обрабатывать частно-зависимые крестьяне (практически крепостные), искавшие в аристократических имениях или монастырях спасения от разорительных повинностей или произвола чиновников. Наконец, часть земель сдавалась в аренду лично свободным крестьянам соседних селений (арендная плата составляла половину урожая). Крестьяне во многих случаях также арендовали дворцовые земли-нэджанджон и наделы, приписанные к государственным учреждениям (тогда арендная плата составляла четверть урожая). В случае, если сановник проживал в столице, имением заведовал особый управляющий — чанду, обычно из числа доверенной клиентелы. Границы имений обозначали особенные каменные столбы — чансэнт, постановка которых обычно осуществлялась с санкции местного чиновничества (выступавшего, таким образом, гарантом частного землевладения).

Кто же мог стать чиновником в Корё? С 958 г. чиновничество набиралось через государственную экзаменационную систему, хотя допущение к службе «за заслуги предков» для выходцев из семей чиновников высших 5 рангов по-прежнему оставалось нормой. Всего, согласно исследованиям С.В.Волкова, через экзамены было взято на службу примерно 34% тех корёских чиновников, о которых сохранились биографические данные в источниках. Это несколько меньше, чем в Китае времен династии Сун, где, по расчетам того же исследователя, через экзамены рекрутировалось до половины всех государственных служащих. Это неудивительно — бюрократизация корёского общества была сопряжена с немалыми трудностями. Интересно, что традиционный взгляд на государственную службу как продолжение системы личных отношений в «высшем обществе» давал о себе знать и в самой процедуре экзаменов. В случае успеха экзаменуемый, по корёскому обычаю, становился «учеником» экзаменатора-чигонго и обязан был звать последнего чваджу («хозяин места») и «почитать подобно родному отцу» (что в конфуцианском обществе отнюдь не было пустым звуком). Группа «учеников» одного экзаменатора образовывала обычно «общество одногодков» (тоннёнхвё). Учитывая официальное положение их членов, подобные общества часто играли серьезную роль во внутренней политике.

Самым верным путем к удаче на экзаменах была учеба в Государственном Университете («Школа Сынов Отечества», Кукчагам), продолжившем традиции силлаской Высшей Государственной Школы (воссоздан в 992 г., неоднократно переименовывался). Принималось туда до 300 чел., и еще 300 студентов могло поступить в Высшую Школу (Тхэхак) — столичное образовательное учреждение более низкого ранга. Как правило, на основные курсы, связанные с изучением конфуцианских классиков и дававшие право сдавать экзамен первой ступени по классам словесности и конфуцианских канонов (что и вело в итоге к службе в центральном аппарате), принимались лишь выходцы из семей чиновников 1-3 рангов (в Государственном Университете) или 1- 5 рангов (в Высшей Школе). Были, конечно, и исключения, но, в целом, допуск к высшему образованию (и, соответственно, к чиновничьей службе) определялся принципом наследования. Впрочем, преимущественный прием в высшие учебные заведения для выходцев из чиновных семей был нормой и в сунском Китае. В этом смысле образовательная и экзаменационная системы были не только генератором социальной мобильности (каковым они и должны были быть в теории), но и заслоном на пути проникновения в правящий класс выходцев из неслуживых слоев.

Кроме Государственного Университета и Высшей Школы, в корёской столице, по сунскому образцу, была основана Школа Четырех Ворот (Самунхак), в которую брали, как и в Сун, детей чиновников средних рангов (до седьмого включительно) и, в некоторых случаях, талантливых простолюдинов. Конкуренцию трем вышеупомянутым государственным учебным заведениям составляли частные школы, прежде всего знаменитые «девять курсов» (куджэ), основанные в столице министром и конфуцианским ученым Чхве Чхуном (984-1068), который и сам несколько раз назначался экзаменатором-чигонго. Считалось, что почти все чиновники, успешно сдавшие экзамены в первой половине XI в., принадлежали к школе Чхве Чхуна. Вскоре пример Чхве Чхуна был подхвачен и другими сановниками, прежде всего теми, кто имел опыт работы в качестве экзаменатора, и в столице Корё появилось 12 частных школ (сибидо). Принадлежность к той или иной частной школе обычно означала также принадлежность к политической фракции основателя школы и серьезно влияла на дальнейшую карьеру. В первой половине XII в. провинциальные государственные школы (хянгё) появились также в большинстве округов и уездов. Они сочетали образовательные и культовые функции, будучи одновременно и храмами в честь Конфуция и его учеников. Принимали в эти школы и детей «местных чиновников», что открывало им путь к карьере в центре. Заведовал образованием непосредственно правитель соответствующего округа или уезда. В целом, образовательная система Корё выполняла поставленные перед ней задачи, давая государству возможность рекрутировать на службу хорошо подготовленных людей с конфуцианским идейным «багажом» (что должно было обеспечить соблюдение минимальной служебной этики), а также предоставляя способным выходцам из «средних слоев» (детям суб-чиновников, «местных чиновников», и т. д.) каналы для социального выдвижения. В то же время, с теми ограничениями, которые были на нее наложены, она не угрожала аристократическим основам общества.

Какие же статусные группы, кроме аристократически-чиновной верхушки, существовали в Корё? Теоретически, как и любое классическое дальневосточное общество, корёский социум делился на служилые семьи (верхний слой которых составляла государева семья, родственные ей наиболее знатные кланы, и семьи высшего чиновничества), свободных полноправных простолюдинов (янмин) и низшую группу неполноправных и несвободных (парии-чхонмин). Свободный полноправный простолюдин мог (не только в теории, но зачастую и на практике), успешно сдав экзамены или выказав особые заслуги на военной службе, «пробиться» в ряды правящего служилого класса. Но для неполноправных простолюдинов социальное продвижение было крайне затруднено (законодательно — практически невозможно, на практике — возможно лишь в периоды потрясений, войн и смут). Среди правящего класса Корё было распространено мнение (отраженное и в знаменитых «Десяти наставлениях» Ван Гона), что «семя чхонминов отличается от семени свободных людей». Проникновение чхонминов в «нормальное» общество приравнивалось к «загрязнению». Обычно при поступлении на службу кандидат должен был доказать, что среди восьми поколений его предков не было ни одного чхонмина. Не имели чхонмины и права становиться монахами. При браке чхонмина со свободным простолюдином потомство считалось «загрязненным» и причислялось к чхонминам.

Как свободные простолюдины, так и чхонмины дробились на ряд категорий. Основную массу свободных простолюдинов составляли крестьяне-пэкчон, практически владевшие своими наделами (формально — «государевой землей», но таковой в теории была вся территория государства), платившие приблизительно десятую часть урожая в качестве налога и несшие тяжелый груз податей (в основном полотном) и трудовых повинностей (20-30 дней в году). Последнее было главным их отличием от служилых слоев, от податей и повинностей освобождавшихся. По отношению к крестъянам-пэкчон ремесленники-конджан считались более низкой группой (в соответствии с идеализировавшими аграрное общество конфуцианскими доктринами). Те из них, кто был приписан к дворцовым мастерским, отрабатывали 300 дней в году и получали государственное рисовое жалованье. Остальные работали в основном на заказ, поставляя в качестве подати определенное количество изделий и отрабатывая годовые повинности. Торговцы в основном сосредоточивались в столице, и об их сословном положении информации почти не сохранилось. Возможно, что богатые торговцы (особенно связанные с внешней торговлей), формально принадлежа к свободным простолюдинам, на деле были, наряду с «местными чиновниками» и суб-чиновниками, частью корёского «среднего класса» и имели возможности для социального роста.

К чхонминам относились, как и в Силла, прежде всего жители особых дискриминируемых административных районов — хян, пугок и со. Дискриминация объяснялась, как правило, «неверностью» жителей этих мест по отношению к правящей династии (имевшими там в прошлом место восстаниями, и т. д.). В реальности, к хян или пугок могли относиться, скажем, отдаленные районы предгорий, над которыми не сразу был установлен административный контроль. По отношению к хян и пугок действовала особая, жесткая, система налогов и повинностей. Им предписывалось, в частности, бесплатно обрабатывать наделы местных учреждений или монастырей и выполнять строительные и ирригационные работы. Со были коллективными поселениями ремесленников (прежде всего кузнецов), обязанных отдавать значительную часть изделий в качестве подати и обслуживать местные органы власти. Самим жителям дискриминируемых районов сдавать государственные экзамены или становиться монахами запрещалось.

Наряду с ними, к чхонминам относились, разумеется, рабы (ноби) — как государственные (например, приписанные к почтовым станциям или переправам), так и частные. Последние — наиболее бесправная и эксплуатируемая часть корёского населения — считались полной собственностью хозяев (прежде всего аристократов и монастырей), имевших право продавать и наследовать их (но не убивать). По официальным расценкам, мужчина-раб старше 15 лет стоил 100 тилей (рулонов) полотна. Однако, за исключением домашних рабов, находившихся в услужении у хозяев, рабы имели право вести свое хозяйство (большая часть дохода отдавалась хозяину), владеть землей, вести торговлю. Кроме рабов и жителей хян, пугок и со, чхонминами считались также представители определенных профессий: мясники (что было связано с буддийскими представлениями об «осквернении» себя убийством живых существ), плетельщики корзин, бродячие музыканты, и т. д. Забегая вперед, следует сказать, что, в то время, как дискриминация в отношении хян, пугок и со, ослабшая к концу Корё, была отменена следующей династией Чосон (в Китае подобные виды дискриминации исчезли уже в X в.), рабовладение и дискриминация определенных профессий законодательно сохранились до конца XIX в. Официальная дискриминация служила источником социальной нестабильности: к концу XII в., в обстановке смут после военного переворота 1170 г., рабы и неполноправные жители хян, пугок и со начинают подымать одно восстание за другим, требуя равноправия для своих общин или даже уничтожения дискриминации неполноправного слоя вообще.

Что же представляло раннее корёское общество в экономическом отношении? Как и в силлаские времена, корёская провинция жила в целом натуральным хозяйством. На селе устраивались иногда нерегулярные ярмарки-чанси, но особенного значения для крестьянского хозяйства они не имели. На приобретение предметов роскоши большая часть непривилегированного слоя не имела средств, а простейшие ремесленные изделия изготовлялись умельцами в деревнях или мастерами из ремесленных сел — со. Почти не было постоянных лавок и в провинциальных городах (даже в самых больших, таких, как Пхеньян). Ремесленное население работало на государство или, в меньшей степени, на заказ. Единственным центром торговли была столица Кэсон, с ее многочисленным чиновным населением. Кэсон, в отличие от прочих корёских городов, имел постоянные лавки и харчевни. Торговая сфера была тесно связана с государственной администрацией. Многие лавки торговали излишками с государственных или дворцовых складов. Как и в Силла, корёское государство жестко контролировало торговлю. Цены устанавливались и контролировались Ведомством Столичных Рынков — Кёнсисо. Установлена была, по ранним китайским образцам, и государственная монополия на добычу и продажу соли. Этим занималось Соляное Ведомство — Тоёмвон.

Государство не только контролировало торговлю, но и поощряло ее, поскольку налогообложение торговцев приносило значительный доход. Так, в 1102 г. в Пхеньян были специально направлены чиновники, в обязанность которых входило проследить за устройством в городе постоянных лавок. Контролировало государство и ростовщическую деятельность знати и монастырей, что было вызвано стремлением не допустить массового разорения крестьянства. Так, в 981 г. запрещено было взимать процент, превышавший в итоге размер самой ссуды. Таким образом, выплата процента (обычно составлявшего 33% годовых) ограничивалась, по сути, определенным сроком. На практике, однако, это положение часто нарушалось.

Так же, как и внутренняя, внешняя торговля Корё была тесно связана с интересами и нуждами государства и господствующего класса. Основным внешнеторговым партнером Корё была Сунская империя. В корёских документах упомянуты более 5 тысяч сунских торговцев и приблизительно 130 торговых миссий. Поскольку упоминаются лишь миссии, представленные ко двору, ясно, что в реальности сунские купцы приплывали в Корё значительно чаще. Корёсцы также плавали к китайским берегам, но в основном торговля производилась китайскими купцами и на китайских судах, так как по размерам и размаху операций корёский купеческий капитал не мог даже отдаленно соперничать с сунским. Сунские купцы — в основном уроженцы близлежащего Шань-дунского полуострова — приплывали к пристани на о. Пённандо в дельте р. Ёсонган, неподалеку от Кэсона. В связи со слабыми возможностями частного корёского капитала, многие крупные сунские купцы предпочитали отдавать свои товары в качестве «подарков» двору (это называлось сахон — «частное подношение»), «отдаривавшему» затем сунских гостей корёскими изделиями адекватной стоимости. Корёский двор был центром как ремесленного производства, так и внешней торговли, что говорит о слабом развитии частной торговли. Двор импортировал из Сун в основном предметы культуры и роскоши — книги (особенно энциклопедии), лекарства (в том числе редкие южно-китайские и вьетнамские), благовония (для буддийских ритуалов), знаменитый китайский шелк, чай (весьма распространенный среди корёской знати и монашества к тому времени), лакированные изделия, и т. д.

За импорт корёсцы расплачивались золотом и серебром (издавна добывавшимися на Корейском полуострове), а также сырьем и простыми изделиями — конопляной тканью, женьшенем, бумагой (корёская бумага очень ценилась в Китае), веерами, кедровыми и сосновыми орехами, и т. д. В целом, торговля двора с Сун оборачивалась усиленной эксплуатацией податного населения (поставлявшего товары для обмена), но для развития корёской культуры имела громадное значение. Через Китай в Корё приезжали и арабские купцы (например, в 1024, 1025 и 1040 гг.), привозившие ртуть, редкие вьетнамские благовония, тропические лекарства, и т. д. Но, в отличие от Сун, органической составной частью арабских торговых путей, связывавших Средиземноморье с Ближним и Дальним Востоком, Корё все же не стало: по сравнению с китайскими товарами, корёские для арабов большого интереса не представляли. В торговле с Корё были крайне заинтересованы японцы, чей доступ к китайским товарам был более затруднен, чем у корёсцев. Однако японские изделия — ножи, луки и стрелы, седла — особой популярностью в Корё не пользовались.

Что же служило средством обмена в Корё? В деревнях и провинциальных городах ссуды выдавались в основном рисом и конопляным полотном. Эти же средства использовались при покупке ремесленных изделий. В столице, по китайскому образцу, с 996 г. пытались использовать железные монеты, но большого успеха эта попытка не имела, в связи со слабым развитием торговли и обмена. Новая попытка ввести в стране денежное обращение была предпринята в 1102 г. Было отлито 12 тысяч связок медных монеток (в каждой связке — по тысяче 3-граммовых монет), использовавшихся для раздачи жалованья чиновникам. На практике, однако, новые монеты — называвшиеся «обращающееся сокровище Страны к востоку от моря» (хэдон тхонбэ) — имели хождение лишь в столичных лавках. Для крупных сделок использовались серебряные бутыли весом в 1 кын (примерно 600 грамм), с обязательной государственной печатью, называвшиеся хвальгу — «широкоротые». Отливались бутыли так, чтобы по форме они напоминали географические очертания Корейского полуострова. Именно их чаще всего отдавали в обмен на сунские товары. В отличие от сунского Китая, бумажные деньги в раннем Корё хождения не имели. В целом, при всей своей ограниченности, корёские эксперименты с денежным обращением имели определенное значение для корейской истории. Впервые, хотя и с большим запозданием, Корея, использовавшая китайские монеты уже в период Древнего Чосона, начала выпускать свою собственную валюту.

Особенностью общественной жизни Корё было довольно высокое положение женщины, унаследованное от Силла. Корёские женщины получали при наследовании родительского имущества равную с братьями долю и сохраняли имущественные права на землю и рабов после вступления в брак. По традиции некоторое время после заключения брака (часто более трех лет) новобрачные жили в доме родителей жены. В раннем Корё господствовала моногамия. Несколько жен могло быть у государей, а наложниц имели лишь высшие представители аристократии. Женщина имела право на развод (но обязана была представить обоснование — скажем, «недостаточную знатность» рода мужа) и повторное замужество в случае смерти мужа (в чиновничьих семьях — после трех лет траура). Дочери наравне с сыновьями приносили жертвоприношения на могилах предков — ситуация, в более поздние времена немыслимая. Муж обязан был почитать родителей жены так же, как и своих собственных (сроки обязательного траура по тем и другим были одинаковыми). Наконец, убийство жены мужем каралось смертью — так же, как и убийство женой мужа или его наложницы. За нанесение жене телесных повреждений полагалось суровое наказание — ссылка или удары палками (в зависимости от тяжести повреждений). Подобная система отношений между полами говорит об относительно низкой степени конфуцианизации корёского быта, сохранении значительных элементов древнего общества.

Продолжая силлаские традиции, корёское государство уделяло большое вниманию развитию и совершенствованию системы медицинского обслуживания. С начала XI в. при дворе уже имелось Аптечное Управление (Саняккук) и Медицинское Ведомство (Тхэыйгам), обслуживавшие как живших в столице родственников вана, так и чиновников высших 5 рангов на службе в центре. С 963 г. существовал государственный приют для инвалидов, хронически больных и нищих (Чевибо), с 1036 г. — две государственные больницы в столице (Восточный и Западный «Дома Великого Милосердия» — Тэбивон), ас 1114 г. — и государственное ведомство по борьбе с эпидемиями (Хемингук). Столичные врачи посылались на службу в каждую провинцию, где существовали государственные медицинские управления — якчом (совмещавшие функции больницы и аптеки). Для поступления на медицинскую службу надо было сдать государственный экзамен по медицине (входившей в класс «различных [второстепенных] занятий»). Обычно медицинские знания передавались в семьях врачей из поколения в поколение. Центрами медицинского обучения были также и некоторые монастыри. В Корё активно издавались классические китайские медицинские труды. Они даже экспортировались в сунский Китай. Пример корёских медицинских учреждений показывает, что бюрократическая организация дальневосточного типа позволяла даже небогатому Корё создать относительно сложную и развитую систему здравоохранения.
Источник

Личное дело

сова синяя
anna_rina
Ведьминская Изба
ПродаМан

Календарь

November 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
2627282930  

Тэги

Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel